Мы пришли сегодня вечером в храм на богослужение, и вдруг нас накрыло цунами радости. Радуйся. Радуйся. Радуйся. Сто сорок четыре строфы в Акафисте начинает это слово.

Первое слово нового мира — не заповедь, не запрет. Архангел Гавриил приходит к Деве Марии в Назарете и говорит: «Радуйся». Одно слово. Древний мир столетиями задыхался от тоски. Радость была как солнце за тучами, мелькнет и снова темно. И вот прорвало. Радуйся. Бог рядом.

Гимнограф взял это одно «радуйся» и расщедрился. Как будто одного мало. Как будто хочет достучаться до каждого из нас лично. Не расслышал? Еще раз. И еще. Сто сорок четыре раза на случай, если мы совсем оглохли от собственного шума.

А среди всех этих «радуйся» есть одно самое короткое, самое певучее, самое загадочное. «Радуйся, Невесто Неневестная». Три слова. Оксюморон. Невеста, но не вступившая в брак. Мать, но Дева. Это не укладывается в голову. И не должно. Тут не логика работает. Тут тайна.

Мы любим все объяснить. Разложить по полочкам. Мы люди таблиц и алгоритмов. А Бог берет и делает то, что ни в какую таблицу не влезает. Дева рождает. Куст горит и не сгорает. Камень отваливается от нерукосечной горы и сокрушает всех идолов мира.

В Акафисте есть еще одно слово, которое звучит многократно. «Аллилуия». Песнь ангелов. Песнь спасенных. Песнь старца Симеона и волхвов, шедших за звездой. Даже Иосиф, узнав невозможное, — «Аллилуия». Все поют. Кроме Ирода. У Ирода рот не открывается на славословие. Бывает и так: язык есть, а хвалить Бога не получается. Занят другим.

Мы приходим на Акафист, и нам не нужно красноречие. Не нужны особые слова. Хватит одного «Аллилуия». Хватит просто встать перед иконой и замолчать. И позволить этим ста сорока четырем «радуйся» прорасти внутри.

Сто сорок четыре раза «радуйся», а мы все равно выходим из храма и начинаем ворчать. Ничего. Закончится пост — продолжим каждое воскресенье вечером служить Акафист перед нашим Рудненским образом. Еще сто сорок четыре попытки.