«Или, Или, лама савахфани», «Боже Мой, Боже Мой, зачем Ты Меня оставил?» (Мф.27,46).

Этот крик перекрутили сразу. Еще там, внизу. Солдаты услышали «Или, Или», не поняли ни арамейского, ни иврита, и засмеялись: «Илию зовет!» Потянулись к губке с уксусом. Помочь не захотели. Захотели сделать больнее.

И с тех пор его перевирают. Говорят: «Он отчаялся». Или: «Он сломался». Или торжествующе: «Какой же Он Бог, если Бог Его бросил?»

А мы стоим перед Крестом. И слушаем.

Евангелист пишет: Иисус возопил громким голосом. Не прошептал. Не прохрипел. Крикнул так, что содрогнулись камни. Человек, которого шесть часов истязали, у которого руки прибиты. Откуда такая мощь? Умирающие шепчут. А Он кричит.

Святитель Григорий Богослов спрашивает просто: кто Его заставил взойти на Крест? Никто. Сам. Из любви. И Тот, Кто знает, что через три дня выйдет из гроба, не отчаивается.

Тогда что это за крик?

Мы были оставленными. Мы ушли от Бога, и благодать ушла от нас. И вот Христос берет наше место. Он стал «проклятием за нас», хотя Сам есть благословение. Стал «жертвой за грех», хотя Сам безгрешен. И произносит наши слова. Нашу боль. Нашим голосом.

Он всегда называл Бога «Отче». Всегда. В каждой молитве. А тут вдруг: «Боже Мой». Это не Его слово. Это наше. Мы так говорим, потому что не дерзаем сказать «Отче». Он встал на наше место и заговорил за нас.

Апостол Павел пишет: «Бог во Христе примирял мир с Собою» (2Кор.5,19). Если бы Отец хоть на мгновение оставил Сына, спасение бы не состоялось. Но оно состоялось.

А знаете, кто оставил? Мы. Ученики разбежались. Толпа, которую Он кормил, исцелял, воскрешал, испарилась. Остались Мать, один ученик и несколько женщин.

И сегодня мы заходим в храм на час, прикладываемся к Плащанице и бежим. А Крест остается. И рядом с ним пусто.

Может, в эту Великую Пятницу мы наконец постоим чуть дольше. В тишине. Рядом с Тем, Кого все бросили. И скажем: «Я здесь. Никуда не ухожу».