(Ин.9,1-38)

Он плюнул на землю и взял пальцами грязь.

Странно ведь. Господь приходит исцелить, а мажет человеку глаза грязью. Этим, вообще-то, можно ослепить еще крепче. И все-таки именно так, через слюну и пыль, Он делает то, чего у человека не было от рождения. У слепорожденного, говорят отцы, и глаз-то не было. Пустые глазницы. А Он их лепит. Из пыли. Как когда-то Адама.

Потом Христос отправляет его на Силоам. Иди, говорит, умойся. Иди, послушайся. И только после этого человек прозрел.

Когда слепой вернулся, Христа рядом уже не было. Он знал имя. Знал, что был «человек, называемый Иисус». И все. В лицо Его слепой так и не видел.

Соседи смотрят на прозревшего и спорят. Одни говорят: «Это он», другие: «Нет, только похож». А он сам тихо: «Это я». Бог его так переменил, что свои не узнают.

С нами бы так. Чтобы после литургии вышли, а сосед на лестничной клетке сказал: «Погоди, ты ли это?»

А дальше в Евангелии фарисеи. У них глаза целы. Видят все прекрасно. Но в темноте.

Это, может, самое страшное место. Видеть и не видеть. Ходить в храм, причащаться, вычитывать правило и не видеть. Молитвы знать наизусть и не видеть.

А слепорожденный увидел. Через грязь. Через послушание. Через свой Силоам.

У каждого из нас есть Силоам. Таинство Исповеди. А мы стоим и рассуждаем. Важно или не важно, нужно или не нужно, поможет или не поможет. И не идем. А там, может быть, та самая вода, в которой бы и нам наконец умыться.